2011-08-24 20:52:46
"ВЗГЛЯД" Сергея Щурко

НеПРОФИЛЬный актив. Отчет о матче как эссе на политическую тему. Павел Якубович: жены, как переходящие знамена, шли от одного футболиста к другому

НеПРОФИЛЬный актив. Отчет о матче как эссе на политическую тему. Павел Якубович: жены,  как переходящие знамена,  шли от одного футболиста к другомуБорисом Абрамовичем пришлось пожертвовать. Я переворачиваю кассету, и на мятежного российского олигарха ложится эпилог нашего интервью с Павлом Изотовичем. Сам виноват — прийти на разговор с главным редактором “СБ — сегодня” лишь с одной двухчасовой кассетой... Правда, на любого другого героя “Непрофильного актива” легко хватает 60 минут, но здесь не тот случай...



ЯКУБОВИЧ любит живой разговор. Сегодня он уже побывал на TUT.BY, а буквально передо мной кабинет покинули журналисты ОНТ — совершенно очарованные редактором, вышедшим их провожать с неизменной трубкой в руках. “От вас и уходить не хочется”, — искренне говорит молодой корреспондент, и я готов спорить на любую сумму, что записывали они совсем небольшой комментарий, но и он в результате растянулся на часок... Хотя, с другой стороны, если человек хороший, отчего бы и не поговорить? Узнать, например, чем дышит будущее нашей журналистики, сравнить себя молодого с этими двадцатилетними по сути еще пацанами. Чего им хочется в этой жизни, куда они идут и на кого хотят быть похожими?
Я, следует полагать, в сознании Павла Изотовича устойчиво ассоциируюсь с элементом из криминальной среды, ибо и в этом нашем втором большом интервью (первое было записано для “Прессбола” лет десять назад) он отчего-то снова стартует с фундаментальных воспоминаний о своих многочисленных знакомых из воровского мира.
Я, конечно, хотел начать с любви и прочих тонко-романтичных материй, чего ради и изъял фразу Березовского из его интервью как вопрос, адресованный моему герою. Но Пал Изотыч вначале зачем-то показательно разбомбил последнего как политика и, перекинув от его длинноногих жен совсем уж коротенький мостик к заре своей военной журналистской юности, снова начал о зонах, суках и беспределе. Мне бы избавиться от этого немаленького газетного куска, однако уж больно хорошо он прожарен — равно как и знаменитый васюковский шахматный конь, и потому ровненько встает на три газетные колонки.
Не жалко. Читатель любит занимательные истории, и надо признать, что среди спортсменов таких рассказчиков два с половиной человека, а среди тренеров — пять-шесть. И Якубович — самый популярный спортивный журналист 70-80-х — знает это лучше меня.
В его кабинете все располагает к задушевному разговору на самые разнообразные темы. Уютный кожаный диванчик, кресло, коллекция часов и грампластинок, современный, стилизованный под радиоприемник граммофон, из которого льются мелодии и ритмы советской эстрады 70-х.
О том славном времени, когда Павел Якубович смешил республику своими юмористическими “Пятницами” в суперпопулярной “Знамени юности”, в его нынешнем кабинете главреда самой массовой газеты страны не напоминает почти ничего. Впрочем, нет, лучший из символов эпохи — тот, который нельзя спрятать в шкаф или просто навсегда забыть на пыльном складе, все же притаился хоть и на людном, но на первый взгляд неприметном месте.
Алый флаг на гигантском древке, отлично помнящем стальную хватку легендарного комкора Буденного, — хочется отрекомендовать этот предмет именно так, присовокупив сюда трогательную историю о старом одноногом почему-то кавалеристе — бывшем денщике Михал Семеныча, который в знак отеческой любви и в порыве чувств к белорусскому мастеру пера...
Так ведь нет, и материя там отменная, и дырок от деникинских пуль не сыскать даже под увеличительным стеклом — выдали стяг газете по какому-то торжественному поводу, в честь 60-летия чего-то, судя по тяжеловатому слогу поздравления, в заметалинские еще времена. Пал Изотович вспомнил, что бывавший у него в гостях главред “Комсомолки” Сунгоркин сфотографировался на фоне знамени с большим удовольствием. И наверняка ведь потом не раз демонстрировал сей снимок друзьям как памятную реликвию советского прошлого, которое от Москвы находится на расстоянии одного часа лету...
Впрочем, начнем с сук...

— Что двигало Павлом Якубовичем, когда он только начинал журналистскую карьеру?
— Лет с 15 в силу определенных анкетных обстоятельств я реально ощутил, по тому же Ильфу и Петрову, что есть люди, на которых атмосферный столб давит в два раза сильнее, чем на всех остальных. И если и были иллюзии, что смогу занять в жизни какое-то значительное место, нужно хладнокровно смириться с тем, что этого не будет, а если же хочу чего-то добиться на микроуровне, то мне все надо делать в два раза энергичнее и лучше, чем другим.
И когда в 18 пришел на службу в армию, старался выполнять возложенные обязанности максимально хорошо, и как раз в Вооруженных Силах, где существует хоть и казенная, но все-таки справедливость, в этом труднейшем соревновании с самим собой я стал добиваться некоторых результатов. Впоследствии появилась возможность заменить эту рутинную и однообразную службу на более интересную.
После полутора лет службы в строевой части меня направили в газету “На страже Октября”, которая и сейчас существует в виде печатного органа МВД. Это было очень интересное время. Меня не только окружали профессионалы, но и тематика была такой, о которой мечтали бы многие литераторы.
Приходилось сталкиваться с такими типажами, с такими нравами, что мои ровесники об этом не имели даже малейшего представления. Я писал репортажи о судах над военными преступниками, открывая для себя неизвестные страницы истории. Например, об участии в карательных отрядах советских людей, а в 1967 году присутствовал на суде над белорусскими эсэсовцами — их существовала целая бригада. Даже сейчас само сочетание этих слов кажется ужасающим...
Так что еще до знакомства с сочинениями Солженицына я уже сформировал свои взгляды на окружающий мир. И — оборотная сторона медали: мне пришлось вплотную столкнуться с уголовным миром. И он был абсолютно не похож на тот, который воспевался Бабелем, но и отнюдь не тот, что существует сегодня в сериалах и книжках типа “Убить Бешеного”.
В начале 70-х я познакомился с людьми, о которых мало рассказываю потому, что мне не верят юристы, сами об этом ничего не знающие. После войны в Союзе существовала категория людей, отбывавших сроки продолжительностью 300, 500 и даже 900 лет.
У этого явления есть своя предыстория. С 1945 года весь преступный мир разрывался от междоусобной, так называемой сучьей войны, проходившей в местах лишения свободы.
Одни объявили себя честными ворами, а другие стали именоваться суками. Дело в том, что из уголовников, отбывавших наказание, в связи с трудной ситуацией несколько сот тысяч человек были призваны в Красную Армию. Но по воровскому закону вор не имеет права сотрудничать с властью ни на каком уровне. Даже удар в рельсу в лагере считался ссучиванием, и к этому человеку применяли самые суровые санкции, вплоть до убийства.
И вот некоторая часть заключенных попала на фронт — в основном в дивизии Рокоссовского. К нему доверия было меньше, не в пример Коневу, под началом которого воевали чистокровные пролетарии.
Надо отдать должное, война отвечала темным сторонам души преступников. Меньше всего их интересовала идеологическая составляющая, по которой СССР столкнулся с Германией, но воевать они любили. Из блатных получались прекрасные разведчики, диверсанты и вообще храбрые воины. А когда война перешла за границы Советского Союза, появилась отличная возможность для мародерства, и это тоже не могло не нравиться преступному элементу.
Но когда после окончания войны все они демобилизовались, выяснилось, что по-прежнему не могли ничего делать, кроме как грабить и воровать. И потому неудивительно, что вскоре бывшие фронтовики снова попали в Воркуту и на Колыму.
И там, вместо того чтобы оказаться в центре внимания своих старых друзей с рассказами о Великой Победе, они вдруг получили холодный прием. Лагерные, так и не взявшие оружия в руки, рассудили так: эти “вояки”, еще их называли “автоматчики”, преступили воровской закон и ссучились.
Поэтому в воровских бараках начали проводиться “правилки” — суды, на которых правильные воры судили неправильных. А так как они не работали — их кормили другие заключенные, — эти “правилки” проходили в режиме нон-стоп, ежедневно и практически без перерыва. Воры любили обставлять все эффектно, они переняли все судейские атрибуты, так что на “процессе” в обязательном порядке присутствовали обвинитель и защитник, даже полагалось последнее слово.
Приходит новый этап, вызывают заключенных и подвергают их допросу — “где был, с кем бегал “по огонькам” (воровал)”, ну а когда выяснялось, что человек был на фронте, то приговор оказывался суров...
Исполняли его молодые заключенные, те, кому надо было утвердиться перед местными авторитетами. Они душили их полотенцами, затем шли сдаваться в следственную часть: “Я тут козла замочил”. — “За что?” — “По мастям”. Всем все было ясно, и через какое-то время, вследствие отмененной с 1945 года смертной казни, этот человек получал максимальный срок — 25 лет. А так как сидеть надо было здесь же, вскоре он с триумфом возвращался в свой барак.
Затем история повторялась снова. Молодой авторитет брал на себя еще одно убийство, прибавлял к сроку еще 25 лет, затем еще — так вот и получались те фантастические цифры с двумя нулями.
Разумеется, спустя какое-то время юстиция зашевелилась. Первым делом восстановили смертную казнь, а для рекордсменов создали специальные учреждения — крытые тюрьмы, у них сняли все “лишние” годы и оставили каждому по 25 лет. Их осталось не так много, тысяч шесть, и какая-то часть из них попала в гродненскую тюрьму, человек 35-36.
Это были настоящие витязи преступного мира. Они не махали пальцами, но каждый из них принадлежал к элите, и с точки зрения воровской иерархии самые крутые сегодняшние криминальные герои вроде Япончика или Тайваньчика на их фоне просто меркнут.
И вот я испросил разрешения у тогдашнего министра внутренних дел БССР Виктора Пискарева, и мне как корреспонденту было разрешено их навестить. Запасшись блоком сигарет “Прима”, я провел в камере целых три дня, разве что только не ночевал, благо что с солдатом считалось не “западло” сотрудничать.
Я пил с ними чифир, вытаскивал на рассказы, и все, что слышал, в сознание советского обывателя никак не укладывалось. Тогда думал, что об этом никогда не удастся написать, но спустя какое-то количество лет познакомился с очень важным лицом в уголовном мире — Леней по кличке Цыпа.
Это был весьма авторитетный рецидивист, а сошлись мы в процессе работы над документальным фильмом “Ивушка плакучая”, к которому я писал сценарий. В начале 90-х Цыпа вообще стал харизматичной фигурой, когда ведомая им минская бригада выехала в Польшу и своей жестокостью навела ужас на тамошних коллег, подмяла местный криминальный мир и отвоевала два крупных рынка — в Варшаве и Кракове. Именно тогда они ввезли туда эту странную игру в наперстки.
И во всесоюзный “общак” стали поступать “наперсточные” миллионы долларов, а в то время это было совсем уж экзотичным событием. Таким образом Леня укрепил свое положение и должен был короноваться на вора в законе — и я не сомневаюсь, что так бы все и вышло.
Но тут с ним вот что приключилось. Как и многие представители этой суровой профессии, Леня увлекался наркотиками. И как-то после передозировки попал в варшавский госпиталь, где к нему пришло знаменательное видение, после которого он захотел порвать с прошлым и посвятить себя божеским делам.
Леня вернулся в Минск, запустил механизм выхода из воровского мира, и на соответствующей сходке был отпущен, заплатив несколько миллионов долларов отступных. После этого у него пошло абсолютно религиозное перерождение. Новую жизнь он начал с того, что все эти деньги передал на нужды церкви.
Леня как-то попросил меня написать книгу о своей жизни, и я понял, что моя старая мечта может быть реализована. В результате книга под названием “Ад” получилась удивительной и должна была стать бестселлером, ее отпечатали в количестве 180 тысяч экземпляров. Скажу как профессионал: ничего подобного бывший СССР тогда еще не видел.
Но затем Леонид решил через своего духовника показать книгу Филарету, и получил от того не самую лестную характеристику нашего совместного творчества. Митрополит приказал ее сжечь — до последнего экземпляра. Что и было сделано, к большому моему сожалению, ибо труд был поистине колоссальный, а главное — уникальный.

— Однако, возвращаясь к молодым девушкам, хочу заметить, что знатоку подобных историй был обеспечен успех в любой аудитории, тем более в 70-е...
— Не без того, почти что во всех отношениях я был приятным молодым человеком.

— Почему почти?
— По молодости относился к себе критически, и хотелось бы иметь больший объем груди, да и других мышц тоже. Впрочем, и то, что было, позволяло быстро находить общий язык с девушками и приятно проводить время.
Все это привело к тому, что я женился в 39 лет, да и то потому, что стали показывать пальцем и за спиной говорить о неких наклонностях, не очень хорошо меня характеризовавших. Да и в самом деле, как же так, под “сорокет”, уже не юноша, нет ли здесь какой интриги?

— А вот интересно, вы всегда ставили перед собой высокие задачи? И кто, кстати, в 70-е считался в республике секс-символом?
— Начнем с того, что я отслужил тринадцать лет в армии, и когда служба завершилась — довольно трагически в некоторой степени — из-за анкетных особенностей, мне было не по себе, потому как все приходилось начинать, по сути, с нуля.
И вдруг меня в 77-м берут в “Знамя юности”, и я всю свою кипучую энергию бросаю на работу. Меня начинает увлекать спортивная журналистика, я попадаю в число тех, кто определяет ее лицо в республике. Тогда это была очень спаянная корпорация: Валера Холод, Николай Петропавловский, Михаил Супонев, Саша Майский, Дмитрий Болдырев, Слава Дутов... Пробиться в этот круг было непросто, но тем и почетнее оказалось признание.
Одним из основных правил попавших в этот пул было — не начинать и не заканчивать день без портвейна “777”, “Агдама” или чего-то в этом роде. Увы — сейчас это можно уже признать, — тогда это было непременным условием того, что статья получится более интересной, чем у коллеги. Понятное дело, мы стремились поразить не столько читателя, сколько друг друга.
Естественно, девушки тогда тоже были частью полагающегося интерьера. Ты вот спросил о секс-символах, и мне сразу на ум приходит певица Светлана Кульпа. К сожалению, она не сделала большую карьеру. Тогда о белорусском шоу- бизнесе можно было говорить только с иронией, но, несмотря на это, Света являлась очень светской девушкой и непременной спутницей всех наших игрищ. Дружили мы и с солисткой “Песняров” Людой — тоже хорошая девушка...

— На мой дилетантский, быть может, взгляд, это странно, когда спортивных журналистов окружают нимфы из мира эстрады, а не спорта...
— Возможно, теперь это звучит несколько неубедительно, но девушки из спорта были аскетами, невероятно увлеченными своим делом и режимом. Помню, как среди множества контактов, принадлежащих к миру литературы, сразу расплывающихся от стихов тогдашних кумиров Евтушенко и Вознесенского, оказалась и одна баскетболистка.
Познакомился я с ней в Стайках. Не буду говорить, как звали это прелестное создание, упомяну только прозвище — Спящая Красавица. Она была довольно высокой, и когда мы встретились в городе и пошли гулять по Ленинскому проспекту, вызывали немалый интерес прохожих, то и дело оглядывавшихся нам вслед.
Чувствовал себя, признаться, весьма неловко, но за разговором увлекся, приступил к обниманию, имея в виду какое-то дальнейшее приятное развитие событий. Она ответила мне по-спортивному коротко и даже как-то равнодушно: “Убери руку, а то как дам, то скрутишься...” Я вскочил как ужаленный. Странно, прошло много лет, а эту фразу помню как сейчас.
Тогда и пришел к выводу, что спортсменки с их культом силы и некоторой воздержанности в отношениях все же не для меня. И потому вернулся в компанию эстрадных звезд и всяких окололитературных девушек — студенток филфака, для которых Бальмонт и Северянин были вполне конкретными и осязаемыми персонажами, а не игроками шведской или американской сборной.
Спортсменки вращались в своих кругах, однако я замечал любопытную тенденцию: они крайне редко выходили замуж за футболистов. Может, потому что основные красотки того времени работали в магазинах? Но, к сожалению, представительницы сферы обслуживания далеко не всегда отличались высокими нравственными и моральными устоями.
Тогдашние жены футболистов изменяли своим мужьям, но опять же только с футболистами. Что давало веский повод гражданской молодежи и умудренным опытом аксакалам думать о том, что сексуальная мощь корифеев кожаного мяча на голову выше, чем у других мужчин. Жены шли, как переходящие знамена, от одного игрока к другому. Это были очень красивые, но вместе с тем и простые девушки. Особенно выделялись среди них те, кого приезжие футболисты захватили с собой из России.
А поскольку мы дружили с игроками, то, естественно, общались и с их женами. Так вот они рассказывали, что в Москве были целые группы, которые устраивали настоящие дежурства у общежитий столичных команд и, грамотно навалившись на последних, добивались того, чего хотели — выходили замуж, после чего считали свою жизнь устроенной.
Все это хоть и множилось на воспеваемое сексуальное могущество футболистов, однако, мне кажется, со временем все же могло и наскучить, потому что ребята большей частью были довольно простыми в быту, с не очень развитой лексикой и более или менее складно могли рассказать лишь о подкатах и штрафных.
Оттуда, кстати, и пошли незамысловатые речевки типа “Вова Сахар бьет с носка — мяч в воротах ЦСКА” или “Били в штангу, били в “девять” — проиграли 8:9”. Интеллектуалов в их среде было немного, и самым ярким исключением из общих правил являлся Анатолий Байдачный.
Он приехал сюда в ссылку, едва ли не под конвоем, но довольно быстро освоился, временно поселившись в общежитии — в доме под часами напротив КГБ. Толя искренне поразил золотую минскую молодежь тем, что объяснялся на каком-то странном полуитальянском языке — примерно так: “Мы зашли в тратторию (ресторан “Неман”), там сидели рогацци (девушки неопределенного рода занятий), взяли пасту (макароны) и т. д.”
Все это звучало необычно и требовало перевода. Даже таксисты, привыкшие ко всему, обеспокоенно оглядывались, когда к ним в машину садился Байдачный: “Мастер, делай развертуццо и в тудатто” — следили за движением его руки. Последняя выполняла такие замысловатые пируэты, что мы могли легко оказаться в Вильнюсе, выпить по две кружки пива и тут же двинуться назад, потому что больше в то время в столице советской Литвы делать было нечего.
Толя слыл талантливым и разнообразным человеком и внес много нового в жизнь Минска. Остальные могли потрясать сознание горожан лишь своими скандалами с женами — Сахаров, Прохоров, Адамов и так далее. Кстати, все как один выдающиеся футболисты, просвеченные болельщицким рентгеном от и до.
Раньше существовали болельщицкие клубы, состоявшие не из нынешней пацанвы, а из серьезных мужчин, собиравшихся в динамовском парке и проводивших там долгие дискуссии на самые разнообразные темы. Иногда их набиралось человек 400, и стоило показаться футболисту или какому-то известному журналисту, например мне, — и все, вырваться из их окружения было невозможно. Сейчас с теплотой вспоминаю это очень интересное сообщество, где все обсуждалось без злости. Нечто подобное в Союзе я наблюдал только в Одессе, на знаменитой Соборной площади.

— Футбол был вашей самой большой любовью?
— Я был больше известен как футбольный обозреватель, но в действительности мне нравилось осваивать тогда еще абсолютно неизвестную тему профессионального бокса. Волновали американские традиции, когда каждый из чемпионов в тяжелом весе канонизировался еще при жизни и тем более после смерти. Джек Демпси, Макс Бэр, Примо Карнера, Джо Луис...
Это была тема, напрочь отсутствовавшая в советской печати, и, мне кажется, публикации подобного рода украшали нашу “Знаменку”. Недавно в Стамбуле я встречался со Славой Яновским. Под шум Босфора мы много разговаривали обо всем, и он признался, что в бокс во многом его привели материалы, которые тогда писал я. Похвастаюсь, президент Федерации профессионального бокса страны Эдуард Дубовский придумал приз “Лучшему боксерскому журналисту тысячелетия” и вручил мне его как раз в канун миллениума. Этот пышный кубок стоит у меня дома, и, глядя на него, всегда пускаюсь в воспоминания о тех славных временах.

— Мне кажется, любой журналист рано или поздно сталкивается с соблазном приукрасить своего приятеля-спортсмена, наделив его богатым литературным языком и прочими изысками, которые могут добавить немало очков в глазах читателя...
— При возможности я старался не оглуплять и не смеяться над игроком, а, наоборот, придавать ему черты человека значительного. Чего, собственно, втайне и ожидал от меня болельщик. Это было своеобразием моего стиля, потому что меньше всего я писал о самой игре. Зачастую о счете говорилось в последнем предложении. “А игра, как вы знаете, закончилась со счетом 2:0 в пользу “Динамо”.
Я не считал правильным описывать то, как на 28-й минуте кто-то открылся, ускорился, в трех метрах от левого угла штрафной получил мяч и так далее... Я писал эссе на политическую тему. Политической журналистики тогда не было как жанра, он просто был не разрешен, и через какие-то футбольные ассоциации и параллели я пытался донести до читателя свои ощущения от жизни. Хотя иногда приходилось сталкиваться с вещами просто страшными.
Однажды к нам приехала бакинская команда “Нефтчи”. “Динамо” выиграло, я написал комментарий, озаглавив его так: “Кто к нам с мячом придет, от мяча и погибнет”. А потом целый сектор ЦК партии отслеживал, нет ли здесь какого-то вредительства и разжигания национальной розни.
Или взять киевское “Динамо”. У нас пиар существовал на каком-то любительском уровне, а в Киеве уже анализировали, что пишет всесоюзная печать о флагмане украинского футбола и о тренере Лобановском. Следует заметить, что Валерий Васильевич был для меня тогда исчадием ада. Очень меня возмущало, когда из прекрасной игры футбол он делал какую-то скучную математическую модель, где игроки были только винтиками в механизме, ход которого был рассчитан еще до матча.
В Киеве не было привычных для нас разговоров тренера с футболистом по душам, все решал прибор, измерявший давление. Если цифры не показывали нужных значений, ты тут же становился негодяем и врагом народа. “И вообще, сколько у тебя сотрясений мозга? — спрашивал у футболиста Лобановский. — Ни одного. А вот у Базилевича целых три, и после этого ты будешь мне что-то рассказывать?”.
Валерий Васильевич, к слову, сам был игроком удивительно своеобразным, с фирменным, присущим только ему дриблингом. Я уже не говорю о его великолепном “сухом листе”. Счастье Лобановского, как и игроков той поры, состояло в том, что унифицированных тренировок еще не было, и умные тренеры вроде Виктора Маслова стремились к тому, дабы каждый игрок сохранял только ему присущее своеобразие. И поэтому на поле оказывались целые созвездия очень разных, но одинаково сильных ребят.
Лишь потом, с внедрением футбольных школ молодежи, всех начали стричь под одну гребенку, и не дай бог мальчик пробовал делать что-то не по учебнику... Так что новым Месхи появиться было неоткуда.
И вот заканчивая это лирическое отступление о временах Лобановского как игрока, хочу вернуться к разгоревшемуся конфликту с пресс-службой киевского “Динамо”. Впрочем, по тем временам каких-то заявлений от последней ожидать не приходилось. Счеты свелись очень простым и эффектным способом — на свет появилось письмо в ЦК Компартии Белоруссии, где говорилось о том, что “надо одернуть зарвавшегося журналиста, который вбивает клин между белорусским и украинским народами”. Но больше всего в этой истории меня потрясло не само письмо, написанное довольно-таки казенным нелитературным языком, а количество подписей, которое под ним стояло.

— Все киевское “Динамо” вписалось в тему?
— 30 тысяч болельщиков в едином порыве разделяли озабоченность авторов сего творения.

— Вот это уровень организации!
— В Киеве все было поставлено на профессиональную основу. Само собой, письмо опять-таки вызвало суматоху там, куда оно поступило, но кто-то очень высокий за меня заступился, сказав, что, мол, все правильно Якубович пишет, никаких клиньев не вбивает и вообще мы как-нибудь с нашими журналистами разберемся сами, без советов организованных украинских болельщиков.
Вообще власть всегда испытывала ко мне какие-то двойственные чувства. Помню, Леня Екель пошел в ЦК получать утверждение в должности главного редактора “Знаменки” и вместе с завсектором пропаганды товарищем Павловым прибыл к тогдашнему второму секретарю Геннадию Георгиевичу Бартошевичу. Тот произнес необходимую в таких случаях речь и сказал: “Слушай, у вас там такой Якубович есть”, полез в стол, чтобы извлечь на свет мой отчет о матче “Динамо” (Минск) — ХИК. В нем Жора Кондратьев забил три мяча, и я соответственно сделал заголовок следующим: “Хет-трик и ХИК”. Я любил насыщать свои тексты исконно футбольной терминологией типа хавбек, корнер, форвард, а в тот раз, кажется, несколько переусердствовал, взгромоздив еще и в заголовок неизвестное многим слово.
За эти несколько секунд, пока второй секретарь шарил в столе, Павлов успел отвесить мне немало комплиментов, но не угадал. Бартошевич начал подвергать меня конструктивной критике, мол, зачем нам эти иностранные термины: “Ты посмотри, сколько у него тут инсайдов и офсайдов таких. Что, он не может все по-русски людям объяснить?”
Павлов тут же вытягивается во фронт: “Да, теперь я и сам вижу, что здесь попахивает идеологической диверсией... Спасибо вам, Геннадий Георгиевич, что открыли нам глаза на...” но снова не угадывает. Бартошевич его осаживает: “Да перестань, парень он хороший, просто должен же понимать, что эстетов и гурманов у нас не так много, широкие народные массы могут и не понять его стиль...”

— Как у вас с Лобановским, интересно, дальше складывались отношения?
— Мы познакомились уже после его возвращения из Кувейта, когда он был болен и не очень сильно напоминал бескомпромиссного бойца 70-х. Немного пообщались, но понятно, что какие-то враждебные чувства уже ушли, и сейчас этого человека и наши с ним “войны” вспоминаю исключительно с теплотой.

— Кстати, а почему вам после того письма было не съездить в Киев и не поговорить с Валерием Васильевичем, что называется, по горячим следам? Это выглядело бы резонным.
— С позиций сегодняшнего дня — безусловно. Но тогда было другое время, и подобная мысль вообще никому не приходила в голову. К сожалению, все белорусские журналисты были поражены вирусом провинциализма. Здешняя ментальность предполагала взятие интервью только у тех, кто сюда приезжал. Но так, чтобы специально куда поехать да без минского “Динамо”...

— Ныне популярна тема запретов на интервью, которыми страдают некоторые отечественные спортсмены. Раньше что-то похожее было?
— В “Динамо” не было игроков, не дававших интервью журналистам. Это считалось немодным. Так же как и не модно было отвечать банальности. Киев уже тогда научил своих игроков общаться в стиле типа “я выхожу на поле, чтобы отдать все свои силы, я профессионал и должен выполнить свою работу профессионально” — человек говорил лексикой, которая практически не использовалась в повседневной жизни.
Для меня это было то же самое, если бы люди в троллейбусе начали изъясняться как дикторы по телевизору. И когда, скажем, киевский Володя Веремеев радовал меня такими перлами, я с теплотой вспоминал его минских одноклубников, не слишком, может быть, изощренных в литературном слоге, зато простых и родных. Игра у них именовалась “игрушкой”, и вообще минчане были очень далеки от нарезания лишних понтов.
Тренеры белорусской закалки приучали своих питомцев к тому, что пресса — это свои. Поэтому лишнего она не напишет, но и ты уж, будь добр, уважь к себе интерес болельщика. Правда, журналисты, следует признать, тогда в психологические дебри не лезли, в личную жизнь тоже, и поэтому я не помню каких-либо конфликтов на этой почве. Говорили, как правило, о спортивной составляющей: почему не играл, как нога и тому подобное.
Репризы о том, что в бразильском “Сантосе” за интервью платят и нам бы тоже неплохо ввести такую практику, начали появляться только вместе с российскими игроками. И можно представить, что испытывал при подобных признаниях журналист какого-нибудь “Физкультурника Белоруссии”.

— Да послать такого деятеля.
— Так и делали, но после этих вещей между футболистами и журналистами чистота и святость отношений исчезли. Надо сказать, я писал довольно остро, и у меня были многолетние обиды с Виктором Соколом. Я отдавал должное его старательности, однако несколько угнетала чуток монотонная Витина игра. На фоне Пудышева, Алейникова, Гоцманова и других ребят, способных на любую импровизацию, он смотрелся попроще, хотя я и не забывал отметить отменный характер и трудолюбие.
Только спустя годы мы поговорили с Виктором, и я объяснил, что никогда не хотел его обидеть. Журналистика — профессия жесткая, но я все же не опускался до оскорблений и не ставил задачу нанести человеку какую-то неизлечимую травму.
В советское время журналисты были сдержанны. Той лихости, заведшейся у их современных коллег, когда спортсмену легко выдается титул “нулевой” или “мертвый”, не было и близко. Это появилось, когда на аванцену вышли новые поколения репортеров и атлетов, когда последние могли сказать первым: “Напиши хорошо, а я потом тебя отблагодарю...”

— Когда вам стало уже неинтересно заниматься спортивной журналистикой?
— Как только появилась возможность писать на политические темы.

— Но это вещь опасная, можно увлечься и самому потом стать одним из действующих политических персонажей. Помнится, вы как-то удачно загладили недопонимание между Беларусью и Израилем, проведя в Тель-Авиве переговоры на самом высоком уровне, что в общем-то для журналиста, пусть даже редактора самой массовой газеты страны, явление, мягко говоря, крайне нетипичное...
— Это было поручение президента, и помню, как перед отъездом одна девушка-всезнайка, назову ее так по-доброму, Ира Халип с присущей ей безапелляционностью заявила: “О Якубовиче можно говорить что угодно, но то, что он не переговорщик — это факт”.
Мне было смешно это слышать, потому что квалифицированный журналист по своей сути и переговорщик, и оценщик, и вообще человек, который достаточно вменяем и умеет относиться к любому делу с высшим пониманием своей ответственности за результат.
Возможностей уйти в политику было много, однако меня всегда что-то удерживало от этого шага. Ну вот хотя бы взять историю с путчем 91-го года.
Тогда ведь получилось как. Только глотнувшие воздух свободы белорусские СМИ, едва заслышав утром 19 августа “Лебединое озеро”, тут же по привычке начали верстать постановления нового начальства.
А я работал тогда в “Народной газете” и опубликовал статью под названием “Танки не знают истины” по аналогии с солженицынскими “Знают истину танки!”. Материал был направлен против самой идеи ГКЧП и писался, если честно, не на самую трезвую голову, потому что я параллельно работал в журнале “Родник”, и именно там мы обсуждали все события грозного утра 19 августа — как водится, не на сухую...
Мои “Танки” были едва ли не единственным протестным материалом в Союзе, ибо тех, кто не хотел печатать постановлений ГКЧП, запретили, а остальные пали ниц и закрыли уши. Я тогда еще получил международную премию “За мужество при защите демократии”. Согласись, сейчас ее название звучит несколько иронически, но тогда защищать демократию было довольно рискованно.
Это не сегодняшняя журналистика, когда можно ругать Лукашенко и самым большим твоим наказанием будет получение гонорара, ну, если, конечно, не вступать в какие-то силовые взаимоотношения с ОМОНом, что вообще не дело журналиста.
Тогда редакция “Народной газеты” располагалась в здании парламента, на одном этаже с фракцией БНФ. А депутаты Борщевский, Трусов, Голубев и другие пришли на работу в тот день с авоськами, где были аккуратно уложены вещи, которые могли бы потом пригодиться в тюрьме. Все готовились к самому жесткому сценарию развития событий.
Ко мне, помню, подошел руководитель коммунистической фракции (фамилию его называть не буду) и сказал: “Ну что, демократы, завтра вас будем вешать...” И это было сказано абсолютно без всякой иронии. Было понятно: если бы в Москве это стали делать, то и здесь тоже начали бы ставить виселицы. Тогда результат этого мятежа был отнюдь не очевиден.
А через несколько дней, когда Горбачев с триумфом вернулся из Фороса, Верховный Совет организовал комиссию по расследованию деятельности ГКЧП и наделил ее воистину исполинскими правами. Члены комиссии могли дать команду органам власти на арест любого лица, на закрытие тех или иных организаций, на обыски — короче, на все...
Меня тоже включили в ее состав на правах пресс-офицера. Но так как члены комиссии разъехались по всем околоткам, некоторые абсолютно прагматические цели — улучшать после победы демократии свое материальное положение, то на весь Минск остался только один человек — Михаил Маринич, замминистра внешней торговли.
Он попал в очень сложное положение, потому что комиссия, возможно, должна была заняться репрессиями, а он сам человек из партноменклатуры, и, разумеется, ничего общего с этим не самым увлекательным занятием ему иметь не хотелось.
“Что делать, как я могу их арестовывать?” — “Михаил Афанасьевич, а у тебя есть открытая виза? Тогда улетай...” По тем временам отъезд в заграничную командировку считался такой же уважительной причиной, как смерть. Он так и сделал, оставив мне бланки и факсимиле.
Я три дня имел права Троцкого, Зиновьева, Дзержинского и Ленина в одном флаконе. И тогда понял, что такое власть. Всем очень нравится теоретически принимать решения, но о той ответственности, которая может за ней наступить, почему-то не очень думается.
Через два часа после отъезда Маринича пришли депутаты Мингорисполкома — эдакие хунвейбины, преисполненные решимости действовать немедленно. Жаль, за давностью времени не помню фамилий, они все потом куда-то делись.
Именно хунвейбины были главными 20 августа, потому что все депутаты-златоусты — Позняк, Шушкевич и иже с ними затаили дыхание и не знали, что делать с оставленными вдруг символами власти. Лежат в углу порфира, скипетр, корона, но никто не хочет прикасаться — ни демократы, ни коммунисты: а вдруг руки отрубят?
И вот эти ребята прибегают ко мне: “Паша, давай арестуем начальника особого отдела округа!” — “Почему?” — “Да коммуняка, я служил рядом с ним, мерзкий тип!” — “Хорошо, а дальше?” — “А дальше раскроем архивы КГБ”, — это еще один депутат прибежал из Верховного Совета. “Нет”. — “Почему? Боишься? Сам писал, наверное?..”
Не скрою, я отдал бы левую руку за то, чтобы посмотреть собственное досье — это было безумно интересно, но кто из нас мог просчитать все возможные последствия этого процесса? А если бы тот самый горячий депутат увидел в своем досье письмо жены, информировавшей “товарища майора” о том, что говорит на кухне ее муж? Страна ведь была опутана сетью информаторов и “сочувствующих”, и можно было только представить, сколько сюрпризов явилось бы нашему вниманию в случае обнародования архивов КГБ.
Переворачивать мир не хотелось ни при каком раскладе. Я успел совершить только три подвига. Сейчас, правда, таковыми они мне не кажутся. Я дал команду опросить Ефрема Евсеевича Соколова, и хунвейбины ушли от меня очень радостными — с осознанием того, что теперь они могут задавать изобличающие вопросы секретарю ЦК. Эту кость надо было бросить, и она спасла от эксцессов, которых можно было не миновать.
А еще я написал в прокуратуру письма о закрытии двух печатных изданий: “Славянские ведомости” — довольно гнусная была антисемитская и черносотенная газетка — и “Мы и время”, которая, если выражаться слогом Аверченко, ежедневно всаживала “100 ножей в спину революции”.
Когда наступила реставрация Бурбонов и старая элита вернулась, конечно, я имел множество неприятностей. Но еще тогда, в знаменательные августовские дни, понял, что такое власть и как она может развратить.

— А абсолютная власть...
— Развращает абсолютно, и это факт. Когда на заре строительства всяких разных партий некоторые хотели видеть меня в своих рядах, я неизменно отказывался. Политика не для меня, и чаще всего не для профессионального журналиста. Это вообще две разные профессии.
Политический журналист не должен быть футбольным фанатом — кричать, орать и вообще каким-то образом пытаться показать свои эмоции. Надо быть уравновешенным и всегда помнить о том, что истину мало кто знает, и уж тем более не журналист.

— Ну почему же, когда наблюдаешь за многочисленными обозревателями, складывается стойкое убеждение, что они-то знают побольше иных президентов.
— На самом деле есть много аспектов, связанных с линией газеты, ее работодателем и так далее. Иногда наши журналисты могут позволить себе реплики типа: “Что это за барство такое? Я вот был на приеме, и нас, журналистов, даже не покормили!”
Но стоит ли обижаться?
Это же ведь очень непрофессионально — тебя позвали для того, чтобы ты высказал мнение по тому или иному процессу, а твое мнение о подаваемых блюдах никого не интересует. Если ты не поел до приема, то это следствие твоей нерасторопности или плохо спланированного времени.
Журналист должен быть чужим на этих праздниках жизни. И очень жалко, когда на дипломатических приемах передовые публицисты кушают в первых рядах сразу за троих, искренне считая, что именно для них здесь все и приготовлено.
Нужно понимать, что наша профессия несколько вспомогательна...

— А с другой стороны, общаясь с разного рода государственными деятелями, наверное, бывает обидно понимать, что ваш интеллектуальный уровень превосходит многих из них...
— Это довольно дискуссионный момент. Человек, начавший думать о себе, что его интеллектуальный уровень значительно выше, чем у окружающих, легко может сбиться с ясной дороги.
Недавно, к сожалению, один ушедший из жизни журналист как-то преподал мне урок, который я никогда не смогу забыть. Дело было на одном из еврокубковых поединков команды СКА времен Каршакевича и Шевцова. Мы вместе сидели на сцене, где располагалась ложа прессы, и я имел возможность наблюдать своего коллегу в действии.
Он размахивал руками, стучал ногами и орал кому-то из ребят: “Да ты что, как играешь? Я тебя вчера похвалил, а завтра размажу!” Меня поразили два момента. Во-первых, репортер должен быть спокоен, как Будда, потому что на тебя смотрят несколько тысяч болельщиков. Во-вторых, что самое главное, журналист берет на себя функции не аналитика, а какого-то универсального прокурора, который может похоронить заживо, а может и миловать — все зависит от его расположения к конкретному человеку. На меня это произвело такое огромное впечатление, что я потом не раз себя на этом ловил. Погоди, Паша, ты же не апостол, а журналист. Тебе позволено выразить свое мнение, поделиться эмоциями, но не более того.
Конечно, в силу возраста и опыта я часто вижу сановников, вокруг которых вертится целый аппарат референтов. Профессионально он, возможно, и ценный человек, но абсолютно неинтересный и во многом даже примитивный. Такое тоже есть, куда от этого деться...

— Как вы относитесь к знаменитой фразе министра спорта о том, что Мезину надо ловить шайбу зубами? Это дружеская накачка или очевидная глупость — попытаться подражать кое-кому в стиле общения с формально подчиненными ему спортсменами.
— Скорее второе, но она же как-то перекликается с идеями Лобановского и его аргументами о том, что человек, играющий без сотрясений мозга, не отдается полностью игре.
Есть, впрочем, вторая сторона — многие тренеры, такие как Карполь, Байдачный и их коллеги одесского разлива, обладают яркой и образной речью, и в этом ничего плохого нет. Игроки нормально к этому относятся, и фразу “лови зубами” никто из них не воспримет буквально, потому что их чувство юмора уже готово к подобного рода репризам.
Наиболее грандиозные успехи Эдуарда Васильевича Малофеева приходились на то время, когда он не уходил в религиозное начетничество с мистической подоплекой, а пытался достучаться до сознания через поэтическую классику, которую ему предлагала эрудированная жена.
И его слушали, потому что футболисты — люди очень восприимчивые, с юных лет живущие вне дома в интернатах, где считается доблестью умное слово и острая фраза. Однако когда ЭВМ впал в проповеди, между ним и игроками образовалась стена...

— Есть ли сейчас в стране политики, которыми вы искренне восхищаетесь?
— Дело в том, что политическое поле в Беларуси не скажу чтобы вытоптано, но довольно скудно. Ведь те, кто вышел на авансцену в 94-м, практически в полном составе на ней и остались. Ни одной новой фигуры...

— Ну почему же, ваш друг и бывший редактор журнала “Родник” Владимир Некляев вклинился туда ярко и незабываемо...
— Володя не раз говорил, что он — не политик, и “пришел” только для того, чтобы сказать людям правду. Эта функция мне понятна, но он не состоит в партиях или общественных движениях. Он считает себя избранным указать дорогу, если мы возьмемся перефразировать Ницше и его “Так говорил Заратустра”.
Володя позиционирует себя как некоего высокодуховного человека, и хочет указать путь к счастью страждущим и нуждающимся. Но это политикой ни в коей мере назвать нельзя, скорее это проповедническая миссия, которой он как поэт в принципе всю жизнь и занимался.
Человек творческий может идти в политику, но перед этим он обязан попробовать себя в какой-то деятельности, являющейся предтечей его будущей политической работы. Когда мы вспоминаем актерское прошлое Рональда Рейгана (кстати, он начинал спортивным комментатором), то почему-то забываем, что затем будущий президент США прошел довольно долгий административный путь, побывав губернатором Калифорнии — одного из ведущих американских штатов.
И Вацлав Гавел не просто отложил в сторону очередную пьесу и стал президентом. Он тоже поработал в депутатском корпусе. Это хоть и представительская сторона политики, но тоже большая политика.
Других путей нет...

— А я бы хотел, чтобы президентом Беларуси стала женщина. Желательно красивая и умная.
— В идеале это было бы неплохо, но женщины у нас политикой не занимаются.

— Несмотря на то что в парламенте их сорок процентов от всех депутатов?
— Я ко всем из них отношусь очень уважительно. Там есть женщины и красивые, и профессиональные — врачи, учителя, еще кто-то. И все же политиками их можно назвать очень приблизительно. Они выполняют свои депутатские обязанности и где-то еще только на подходе к такой деятельности.
Если рассматривать наши карликовые политические партии, то женщины играют там роль, скорее, кликуш или приспособленцев. Обратив взгляд на государственные органы, мы сразу выделим Наташу Петкевич. Очень уж она яркая и темпераментная — на работе и в быту, тем не менее политиком ее тоже назвать нельзя. Она хоть и высокопоставленный, но чиновник и часть аппарата, а это уже совсем другая профессия.
Так что твое желание, Сережа, увидеть во главе страны женщину в обозримом будущем вряд ли исполнится...
Лидеры делают сами себя. Но у нас сегодня нет личности, которая могла бы заинтересовать большую группу людей и организовать партию. Партия позволяет выработать программу и заинтересовать еще большее количество людей. А партий нет потому, что нет ярких лидеров. А их нет потому, что они рождаются в результате внутренней партийной работы, откуда и выдвигаются самые достойные.
Получается заколдованный круг: нет людей, способных организовать партии, и нет партий, способных вырастить таких людей. И поделать с этим ничего невозможно. И дело не в том, что “плохой” Лукашенко не дает развиваться. У нас есть партия с прекрасным названием Объединенная гражданская партия. И кого там можно выделить? Лебедько, который в ней еще с 1994 года? Через эту партию прошло много людей, и никто не обратил на себя внимания.
Социал-демократических партий у нас целых пять... И что?

— Да бог с ними... В нашем последнем интервью вы говорили о том, что на пенсии хотели бы быть гендиректором преуспевающей газеты, зарабатывать 10 тысяч долларов и иногда что-нибудь писать для “Прессбола” в качестве колумниста.
— А когда это было? Лет десять назад? Сейчас в качестве колумниста вашей газеты я себя точно не представляю.

— Ну да, экономическое положение, как всегда, у нас сейчас не то...
— А, вот ты о чем... Прямо скажу: все имеющиеся у меня возможности буду использовать, чтобы “Прессбол” не исчез с нашей шахматной доски. Искренне считаю, что люди, работающие в вашей газете, это гордость нашей журналистской корпорации, хотя и не могу не отметить, что она, корпорация, довольно-таки уродливая и поделена на два сегмента с абсолютно идиотическими характеристиками. Но сама газета — это бесценный приз для белорусского народа. Я слежу за ситуацией и считаю, что “Прессбол” должен сохраниться в материальном виде, чтобы его можно было пощупать.

— А как же 10 000 тысяч долларов?
— К сожалению, нет у нас сейчас таких зарплат...

И Павел Изотович впервые за время нашего интервью улыбнулся.



Комментарии (0)