2021-02-15 13:35:18
Миг и судьба. Василий Сарычев о прошлом и настоящем

"Несгибаемый и при этом без тени вызова мудро-усталый взгляд". Ушел Юрий Власов

"Несгибаемый и при этом без тени вызова мудро-усталый взгляд". Ушел Юрий ВласовУшел Юрий Власов — человек, для которого свобода была важнее рекордов. Вернее, не так: в свое время рекорды были его смыслом жизни. Не любой ценой — с сохранением достоинства. А потом он стал писателем, и свобода вышла на первый план — свобода мысли, ее выражения. Он не был советским диссидентом, чувствовал грань, но своей честностью был чужд системе. При всех его регалиях наверху понимали: использовать Власова нельзя.

Если судьбу Эдуарда Стрельцова молва неоспоримо назвала самой изломанной, то Власов был в истории советского спорта фигурой самой ломаемой. Следом за первыми громкими достижениями на него разом навалились все — спортивное начальство, генералы-кураторы, так называемая общественность... Его ненавидели главный тренер сборной и все, кто были в команде Аркадия Воробьева "своими" — если бы только штангу нес на своих могучих плечах самый сильный человек планеты в пять своих каторжных лет пребывания на Олимпе. Он был слишком гордый, независимый в мышлении, интеллектуально развитый человек — раздражающе развитый, недопустимо независимый для точно вписанной в государственный строй системы советского спорта, в котором спортсмены — их мастерство, здоровье, рекорды и мысли, вся их взятая на гособеспечение жизнь — считались безраздельной собственностью государства.

Made yourself, говорят американцы: сделал себя сам. Это про Власова. Новая и новая сила, которую он искал и находил, была следствием громадной работы, чреватых экспериментов с нагрузками, ошибок, открытий. Все было замешано на воле и интеллекте. Под сильнейшим прессом он находил силы идти вперед и не изменять себе.

Мне неведомо, на каком отрезке спортивного или послеспортивного пути Юрия Власова сделан снимок. Судя по парадности костюма и факту нахождения не на помосте, это могла быть середина шестидесятых, когда рекордсмен исполнил данное себе обещание уйти из спорта после токийской Олимпиады. Но после Токио на него спустили собак, и многие поспешили сводить с поверженным исполином мелкие и крупные счеты. А власть, раздраженная направленностью его литературных проб, дала установку смикшировать, а то и полностью убрать из спортивной истории достижения пишущего штангиста.


Воображение цепляет знающий себе цену, несгибаемый и при этом без тени вызова мудро-усталый взгляд. В этом взгляде — печать пережитого и предчувствие, сколь много еще предстоит пережить. Когда-то, задумывая 4-серийную картину "Война и мир", Сергей Бондарчук зацепился за эту фактуру, но наверняка еще больше — тоже за этот взгляд. Масштаб личности интеллектуального чемпиона режиссер примерял к многомерному образу Пьера Безухова и даже устроил Власову кинопробу (захваченный идеей подобрать исполнителей, имеющих в глазах то, что невозможно сыграть — отражение пережитого, — Бондарчук и в роли Болконского поначалу видел не актера, а вернувшегося из космоса Германа Титова). Итак, толстовский Безухов — огромный внешне, а в душе мятущийся, тонкий, ранимый человек. Не знаю, как во Власове, тогда железном спортсмене, режиссер угадал все это.

Еще на подступах к рекордам курсант суворовского училища серьезно повредил позвоночник, и всех своих выдающихся результатов достигал через мучительную боль. Тогда многие посвященные решили, что "мальчик кончился". А он стиснул зубы и работал при травме, не позволявшей шага сделать без боли. На протяжении всей карьеры он был вынужден нарабатывать тренировками силу гораздо большую, чем выдавал на соревнованиях — запасом охранял мышцы и суставы от критических напряжений. Раненый позвоночник отказывался принимать запредельную тяжесть в посыле, не пускал в то единственное, клинящее положение, из которого при неудаче очень сложно вывернуться — мозг исключал положение, в котором снова таилась опасность. Так было потом, а пока, идя по улице, он часто делал вид, что поправляет ботинок: на корточках боль отпускала… Когда через двадцать лет после спорта жизнь принудила лечь в клинику на тяжелую операцию, профессор, обнажив позвоночник скальпелем, ахнул: "Как же вы с такой болью жили?"

Нет пророка в своем Отечестве — ему цену лучше знали чужие. Однажды отец всех американских побед, миллионер от спортивной индустрии Роберт Хоффман написал: "Власов приобретает знания для будущего. Когда-нибудь Россия сможет извлечь иную, более высокую пользу из своего атлета. Его интеллект столь же велик, как и сила". Это не предназначалось для наших глаз, будучи опубликованным в августе 1961 года в американском атлетическом журнале. Масштаб личности Власова уже тогда выходил за рамки спорта.

Он не был типовым советским спортсменом. Его не устраивала тренировка только ради побед: в таком случае мотив быстро исчерпался бы. Мять себя, пытать, но брать новую силу, подчинять новые килограммы — это было состязание человека с природой. Искать силу. Знать силу. Подчинять силу. Тяжелая атлетика была в его философии не просто поднятием тяжестей — управлением силой.


У него были свои понятия и табу. И до, и после наиболее почитаемым средством добывания результата было наедание собственного веса. Атлеты тяжелой весовой категории старались максимально потяжелеть. Это вправду прибавляло результат, уродливость во внимание не принималась. Власов напрочь отвергал такое средство и до последнего своего дня на помосте резко выделялся среди соперников подтянутостью. Выходя из суворовского училища в 17 лет, при росте 187 см он весил под 90 кг. Когда он добавил два десятка, на вид все давали те же 90 — пока не снимал одежду. Это называется весовой плотностью.

Власов строго отмерил для себя срок пребывания в спорте. На какое-то время его увлекли эксперименты с нагрузками, поиск кратчайших путей к силе, в которых он не щадил себя. Но это было самоистязание, разрыв на два фронта, ибо целью, предназначением своей жизни чемпион видел писательство. Штанга была лишь средством для достижения другой цели. А пока, перемолов на тренировке невиданные для других веса, он по возвращении домой почти на целую ночь садился за литературные опыты. Он жег свечу с двух сторон.

Власов понимал: сколько ни выступать, конец неизбежен, и он придет к тому, с чего начал. Спорт провалится в прошлое, забвение и ненужность, а он все начнет сызнова. От нуля, ведь к той намеченной себе жизни все рекорды и золотые медали ровным счетом ничего не добавят, никакие победы не обучат искусству точных слов. А хватит ли сил все повести от нуля? И когда оборвать игру?

На римской Олимпиаде, куда Власов приехал чемпионом и рекордсменом мира, не то что здоровье — жизнь вдруг повисла на волоске. В последнюю неделю перед стартом одно бедро от голени до паха покрыли нарывы с голубиное яйцо: массажист по неосторожности втер под кожу тальк. Ногу подергивало и жгло огнем. Врач олимпийской команды Зоя Миронова по нескольку раз на день прокачивала через бедро пенициллин — дюжина игл одновременно с львиной долей антибиотика. Потом его мучительно рвало, нарывы опадали, но после нагрузок появлялись вновь. Тренировок не прекращали, тянули силу по расчетным кривым, держа воспаление в границах и стараясь не обращать внимания на лихорадку. По возвращении в Москву Власову вскроют нарывы, проросшие едва не до кости — он был в полушаге от сепсиса, глобального заражения крови. Судьба в Риме выпала ему на орла, а могла и на решку...

Ту неделю он тренировался в брюках, стараясь отрабатывать финальные разминки без свидетелей. О болезни никто не должен был знать. Выступление стало подвигом. Но не только в физическом мужестве Власов проявился как герой римской Олимпиады. Он сразу 25 килограммов прибавил к рекордной сумме тяжело отдувавшегося при ходьбе 160-килограммового американца Андерсона. Умный батюшка строит церковь долго — пока не закончит собственный особняк. Так и умные рекордсмены прибавляют к своим суммам по полкило, оставляя запас для следующих соревнований — и становятся многократными рекордсменами, снимая за каждое достижение положенные премии. Вспоминается легендарный Григорий Новак, который в конце 1940-х стал фабрикой мировых рекордов в жиме. Тот, правда, работал с железом в особой атмосфере, когда любой мировой рекорд являл для страны событие, и Новак клепал рекорды во славу родины, набрав их в итоге больше 60, — но сколько же было последователей!

Упрощенная житейская мудрость не увлекала Юрия Власова, и эта цельность характера заслуживает особого уважения. "Любая жизнь на затухании движения, на доходах от славы есть иждивенчество", — напишет он в своем дневнике. Из нескольких десятков его рекордов всего два или три были взяты с минимальным прибавлением веса — остальные Власов утяжелял на 5, 7, 12 — и вот на 25 килограммов!


Разом оседлывая предельный вес, он обрезал для себя все пути доения рекордов. Освободившись от искуса, вынуждал себя собирать новую силу, примеряться к новым рубежам. С тренером Богдасаровым они нащупали, поймали тенденцию, на границе 60-х в творческой лаборатории родился математический и графический учет нагрузок. Потом пришла рискованная идея — подвергать организм ударным нагрузкам, загоняя в критическое положение, чуть не на грань болезни. Потрясти организм, вызвать сверхэнергичные приспособительные процессы и выгрести новую силу — таков был замысел. Откидывались на подоконник мокрые майки, волосы слипались, глаза белели, руки надувались огромными венами. Только так, через титанический труд шло прибавление результатов в годы, предшествовавшие эпохе фармакологии.

Чем выше возводят рекорды атлеты, тем энергичнее приближают свой конец в спорте, если это только не крохоборные начеты. Но Власов торопился жить. Осознавая свою многогранность, спешил на полную реализоваться в одном, чтобы перейти к следующему, успеть раскрыть другую частичку себя.

Став писателем — мыслителем, не беллетристом, — Власов остался собой. Вел мучительный поиск собственных истин, не держась генеральной линии и не прибиваясь к стае обиженных, имел мужество стоять в одиночку. Его, олимпийского героя, не могли бить в открытую, но чем дальше, тем суше относилась к нему пропаганда, настороженно-отрицательно встречая непривычную тогда свободу выражения мысли — будь то в выступлениях на вечерах или в первых литературных опытах. Его довольно быстро отодвинули, оттеснили от СМИ, наложив журналистам табу на общение, и он на годы сел за стол, чтобы вдумчиво, неспешно выражать свои мысли без посредников. Чтобы выжить в своем глухом противостоянии системе — советской тоталитарной, позже олигархической и снова тоталитарной — больше мускульных бугров ему понадобилась несгибаемость воли.

...В своем последнем, итоговом, главном старте впервые за всю свою спортивную жизнь Власов проиграл. Находясь в Токио в блестящей форме, налитый неведомой соперникам силой, настроенный на опережающие время рекорды (600 кг в троеборье), он уступил, поддавшись на коварную уловку партнера по сборной. Золотая медаль осталась за советской командой, но самый знаменитый штангист планеты в 29 лет уходил из спорта побежденным. Он мог остаться и вернуть первенство, но решения не поменял.

На помосте началось время Леонида Жаботинского — человека другой закваски.

С падением СССР Власов стал пробовать себя в общественной жизни, искал формулу справедливости... В начале девяностых один созыв был депутатом, боролся как мог, но вернулось время других, встраивающихся людей.

На чужом поле Власов проиграл.

Он проиграл Системе, но выиграл в другом. Старые болельщики и даже люди далекие от спорта, всем искусственным вбросам вопреки, пронесли через десятилетия имя великого чемпиона и несгибаемого человека. Дела и память — главное, что человек может после себя оставить.




Комментарии (15)